Между утренними пробами она разносила эспрессо знаменитостям, чьи имена мелькали на афишах. Её собственные мечты о сцене пока умещались в стопке глянцевых резюме, которые никто не читал до конца. Он же жил в мире, отмеренном импровизационными тактами — вечерами выкладывался перед полупьяной публикой в душных подвалах, а дни проводил в поисках той самой, неуловимой ноты.
Их миры столкнулись случайно, как два диссонирующих аккорда, которые внезапно сложились в неожиданную гармонию. Её уставшие от чужих реплик глаза встретились с его взглядом, привыкшим видеть не людей, а внутренние ритмы. Это было тише, чем джазовая баллада, и значительнее, чем любой сыгранный им блюз.
А потом пришло признание. Сначала — к нему: критики заговорили о «новом звучании», а солидные клубы стали звать на концерты. Потом — к ней: второстепенная роль неожиданно привлекла внимание, и предложения посыпались одно за другим.
Теперь их графики напоминали два стремительных, но разных музыкальных темпа. Его репетиции всё чаще заканчивались далеко за полночь, её съёмки увозили в другие города на недели. Звонки становились короче, а паузы между ними — длиннее. Общие планы растворялись в цейтноте, уступая место профессиональным обязательствам.
Успех, которого они так жаждали, оказался не общей сценой, а двумя отдельными, слишком ярко освещёнными подиумами. С которых они всё хуже видели друг друга.